Возвращаться в это место — будто приветствовать каждый раз стража на границе с собственным прошлым. Молчаливая тень, создающаяся высокими шпилями и городским пейзажем, как зловещее живое существо, готово окутать тьмой всё вокруг. И даже намёк на свет — ночное небесное светило — не помогает избавиться от вечного ощущения присутствия чего-то потустороннего и тёмного. Холодный свет луны едва пробивается сквозь плотную пелену облаков и тумана, что словно одеяло всегда окутывает пространство тут. Туманный Альбион? Хах, это место — его улучшенная версия, пропитанная ядом и болью. В разы страшнее, чем известная старушка Англия. Игра света и тени превращают знакомые ещё с детства улицы в мрачные лабиринты прошлого. В каждом когда-то был пойман преступник. Была кем-то пролита кровь. Или со звоном рассыпались свинец и жемчуг.
Готэм — чернота этого мира, тёмное пятно на карте Штатов, куда сунуться какому-то новичку — гиблое дело. Готэм словно живой, имеет характер и привычки, умеет изучать людей, ломать их, испытывать на прочность. Кто-то может сбежать отсюда, кто-то уходит свободно. Но для всех есть шанс вернуться.
Для младшего из пташек одной летучей мыши возвращение сюда сродни крестовому походу — не единожды. Каждый раз ради высоких целей. Навсегда — кроваво. Даже Уэйн меняется, как ему хотелось, конечно, в это верить, а город неизменный. Стоит и продолжает выживать, закапывая некоторых жителей в глубокие могилы. Некоторые из которых, кстати, были совсем неподалёку. Высокая крепкая фигура медленно идёт по пустынной и одиноко виляющей, как змея, улице, что уходит подальше от главной дороги и поднимается к холмам. К одному главному холму, на вершине которого расположен Дом Бога. Одинокая церковь на холме возвышается, как мрачный страж, граничащий между пригородом и пустошами. Смотрит с осуждением из своих мутных окон-витражей в сторону города одной из своих сторон и откидывает тень на холмы. Её стены, поросшие плющом, словно впитали в себя боль и страдания многих поколений. Каждый камень хранит свои тайны, каждый угол — свои секреты. Россыпь могильных плит, что окружали территорию чуть поодаль за церковью, приглядывает за каждым, кто ступает на эту территорию святой земли. Дэмиан словно слышит шепотки сквозь свист ветра: «Зачем... зачем... зачем ты тут?». Он порой и сам не знает, по какой причине пересекает порог. Так же, как понятия не имеет, почему из него под ликом распятого ещё не лезут бесы. Которых на дне его тёмной души полно.
Он сейчас — одинокий путник, редкий гость в этих стенах, но всё ещё постоянный. Раз в неделю, но чаще реже — раз в месяц, он возвращается сюда. Всегда ночью, всегда в первом часу, если повезёт с трансфером. И тут его ждут, Дэмиан знает, ждут если не каждый раз, то достаточно часто.
В своих мыслях он вечно крутит этот вопрос: «Что случается в те ночи, когда я не прихожу, святой отец? Как долго ты ещё выжидаешь непрошенного гостя в стенах своих, прежде чем скрыться за хлипкой дверью, что может на ночь отделить тебя от реальности?» Но вопросы в его мыслях, невысказанные загадки, ответы на которые Дэмиан не хочет знать наверняка, не хочет превратить в слова, что сорвутся с чужих уст. Ему проще, да, именно проще, придумать всё это у себя в голове, чем доставлять священнику лишних проблем.
Но он и есть проблема — тот, кто не должен сюда приходить, не должен встречаться хотя бы изредка, просто чтобы... что? Он за эту пару лет, что позволил себе врываться в чужую новую жизнь, так и не произнёс, для чего вообще начал это. Даже сейчас. На весьма понятный вопрос он ответа толком найти не может. Слышится смешок.
— С чего бы начать, падре? Что будь вы моим отцом на самом деле — было бы крайне неловко как вам, так и мне? Или что повод вернуться мой — весьма тривиальный. Как это чаще принято у вас?... — его голос сквозит сарказмом и насмешкой, в первую очередь над самой ситуацией и её абсурдностью. Робины. Сломанные пташки — оба не самые лучшие, не самые первые. Их могла бы объединить любая причина: зализывание ран, физических и душевных, моральная поддержка или моральное уничтожение, а может, просто попытка составить вариант лучшего будущего, чем они когда-либо заслуживали. Но нет. Каждый из людей пошёл своим путём, дошёл до странной грани реальности, один подался в святые, вымаливая грехи — свои и чужие, другой опускался в кромешную тьму, идя по протоптанной тропинке семейного дела. Но вот они снова рядом, из раза в раз.
— Отче, отпусти мне грехи мои, ибо я согрешил... — Его рука почти до скрипа сжимает спинку скамейки, на которой расположился святой отец. Дэмиан тёмной тенью нагнулся над сидячим и заглянул с некоторым любопытством в книгу, но ту уже ловко закрыли ладони Джейсона. Простите, отца Тодда. — Я успел за то время, что мы не виделись, пролить много крови, падре. Моя душа требует отпущения грехов.
